Правда об отношениях через призму нейропсихологии

Автор: Kory Andreas – клинический социальный работник, специалист по аутизму. Женщина с аутизмом, который был диагностирован во взрослом возрасте.

Я устраиваюсь в углу своего домашнего кабинета, положив на колени мягкое одеяло, держа в руках тёплую кружку с послеобеденным кофе, а у моих ног лежит пара голдендудлей.

Несмотря на раскаты грома за окном, мы втроём готовы принять Кевина и Лору, одну из многих пар, с которыми я работаю в рамках консультирования нейроотличных пар. Эту нишу я освоила после того, как увидела, как часто традиционная терапия пар не учитывает уникальные стили общения и потребности людей с аутизмом и их партнёров.

Сидя рядом с красочной парящей книжной полкой, я открываю свой ноутбук, чтобы начать онлайн сессию. Полка — это оптическая иллюзия: кажется, что моя любимая стопка книг по аутизму, легко противостоит гравитации. На самом деле опора находится прямо под последней книгой, она скрыта.

«Как ваши книги левитируют?» иногда спрашивают новые клиенты. «Хорошо справляются», — улыбаюсь я. Полка служит напоминанием о том, что при правильной поддержке мы все можем бросить вызов силам, которые тянут нас вниз.

Кевин — 35-летний системный администратор с растрёпанными волосами, собранными в хвост, и любовью к дерзким, саркастичным футболкам. Он прямолинейный, непосредственный и умеет вовлекать нас в работу в начале каждого сеанса. Лоре 40 лет, она тихая и спокойная, работает в отделе кадров крупного государственного учреждения. После четырёх лет посещения трёх разных семейных терапевтов, терапевт № 4, который подозревал, что у Кевина может быть аутизм, порекомендовал меня. Шесть сеансов оценочных собеседований подтвердили это подозрение.

Кевин и Лора похожи на многие пары, обращающиеся за помощью к психотерапевтам по всей Америке. Они хотят поработать над общением. Они ссорятся из-за посудомоечной машины, денег и секса. Они хотят чувствовать, что их понимают и принимают такими, какие они есть. Но какими бы «типичными» ни были их проблемы, нейротипичные подходы, которым нас всех учили, не сработают для них и даже могут навредить. Я вижу, что Кевин и Лора хорошо подходят друг другу, хотя традиционные методы терапии им не подходят.

Многие из нас, работающих в сфере парной терапии, получили свои лицензии за много лет до того, как слово «нейроотличие» вошло в наш лексикон. До того, как мы распрощались с диагнозом «синдром Аспергера», а слова «низкофункциональный» и «высокофункциональный» стали ругательствами, мы считали, что аутизм — это редкость. Мы думали, что его нужно лечить. Быстрый поиск в интернете покажет вам, что 2,2% взрослых страдают аутизмом, а 85% отношений между людьми с нейроотличиями заканчиваются разводом. Но терапевты, работающие с парами с нейроотличиями, скажут вам, что эти цифры сильно завышены. Нейроотличия окружают нас повсюду, и многие пары с нейроотличиями процветают при правильной поддержке.

К сожалению, в большинстве штатов есть лишь несколько специалистов по терапии пар с нейроотличиями, и они подобны единорогам в мире терапии. В результате многие люди с аутизмом остаются без диагноза, а их партнёры не знают, что у них отношения с человеком с нейроотличиями.

Я совсем не похожа на Человека дождя.

Как взрослый человек с аутизмом, я веду частную практику, основанную на «идентичности», что позволяет моему ненасытному желанию читать, учиться и говорить о нейроотличных особенностях. Хотя моя работа всегда сосредоточена на потребностях моих клиентов, мой собственный опыт, как говорится, «на виду». Мозг людей с аутизмом сосредоточен на себе, то есть мы сначала воспринимаем жизненный опыт через призму собственного восприятия. Только после этого мы можем воспринимать его через призму восприятия других людей.

Хотя я стараюсь не превращать сеансы в разговоры обо мне, с клиентами-аутистами я чувствую себя более свободно, используя себя в качестве отправной точки для их понимания, чем мои коллеги с традиционным образованием, многих из которых предупреждали, что такого рода самоотчёт клиентам о переживаниях недопустим. Впервые в своей профессиональной жизни я обрела радость и покой в своей работе. Моё доброе сердце и мой напряжённый, нейроактивный мозг работают в тандеме с такими же, как я, людьми. И мне очень приятно слышать, как мои клиенты постоянно говорят, что чувствуют себя в нашей работе в большей безопасности, чем где-либо ещё в «реальном мире».

Мой собственный путь к диагностике и принятию своего нейроотличного мозга был осложнен моей способностью хорошо маскироваться и превращаться в любого, кем мне нужно было быть. За 10 лет, которые я провела в маске со своим психотерапевтом, я так и не обнаружила признаков собственной нейроотличности. «Клиентка Кори» испытывала проблемы с границами, у нее был неудачный брак, трудности с нейроотличным ребенком и много тревоги. По мере того, как расширялся мой опыт в качестве психотерапевта и я начала специализироваться на диагностике и лечении взрослых людей с аутизмом, я обнаружила, что истории, которые я регулярно слышала от женщин с аутизмом, заставляли меня замирать. Моя собственная история перекликалась с их травмами, разочарованиями и желаниями.

Люди с аутизмом существуют в крайних проявлениях интенсивности и незаинтересованности. Нашим творческим мышлением движут любопытство и страсть. Хотя направленность этой страсти у всех разная, мой мозг, ищущий закономерности, не мог игнорировать тенденции, которые возникали и повторялись в моём кабинете. Среди моих пациентов было много любящих животных, начитанных, умных, творческих людей, которые погружались в свои интересы. Часто они обращались ко мне за помощью, потому что одновременно теряли работу, друзей и партнёров. Я видела себя в их проблемах: глубоко неблагополучные браки, недовольство неписаными правилами мира и внутренний диалог, наполненный постоянными тревогами. Многие из моих клиентов всю жизнь боролись с социальными тревогами, проблемами со здоровьем и запутанными семейными отношениями — как и я.

Моя работа с женщинами-аутистами предоставила практические доказательства, которых явно не хватало в научно обоснованных практиках, преподаваемых в аспирантуре. Мне стало ясно, что знания, на которые до сих пор опирается наша отрасль, не отражают более широкий опыт нейроотличных людей. Чем больше я слушала, тем больше понимала, что наша уникальная нервная система — не проблема: проблема в том, что мир, в котором мы живём, не создан с учётом наших особенностей.

Я совсем не такая, как Человек дождя. Я совсем не такая, как твой чудаковатый дядя, который не перестаёт говорить о поездах. Но, как и у него, мой мозг занят и кипит, воспроизводя, переживая каждое сказанное мной слово, гадая, считаешь ли ты меня симпатичной, знающей, неуклюжей или настоящей. Я не слишком много говорю? Почему я поглощёна разгадкой того, что означает твоё лицо? Я понятия не имею, как меня воспринимают. Зеркала и комплименты часто застают меня врасплох.

И в тоже время я как и твой дядя. И мой дядя, и твой врач, и учитель рисования с фиолетовыми волосами твоей дочери, и лучший друг моего сына. Я как мой дедушка, делающий часы в подвале, за исключением того, что его часы — это мои собаки, мои книги, мой кофе и мои кофейные кружки тоже. Они также являются моей печью для пиццы, моей фотографией и моей одержимостью темой аутизма. Его часы — это я, поющая саундтрек к «Официантке» каждый раз, когда я остаюсь наедине со своими чувствами на кухне. Мои часы — это вовсе не часы. Это мысли, которые ты не видишь, а мой подвал — это мой мозг. Я часто хотела бы подняться наверх. Моя «зацикленность» совсем не типична. Я отчаянно хочу, чтобы люди в моём мире увидели меня насквозь, но в то же время я не хочу, чтобы они вообще меня видели.

Облегчение-горевание

Юная Кори была чудаковатой, энергичной маленькой девочкой, у которой было своё мнение обо всём. Я родилась хрупкой и чувствительной, в семье с двумя нейроотличными детьми, в которой царили непонимание, насилие и травмы, и в которой никогда не было такой роскоши, как поддержка. В начальной школе я всегда была первой, кто тянул руку, чтобы ответить. Я провела свою юность в отчаянных попытках стать взрослой, потому что взрослые были экспертами. Я была уверена, что знаю больше, чем мои одноклассники и, возможно, учителя, но уже в первом классе я поняла, что поправлять старших невежливо. Не по годам развитый — это другое слово для обозначения несносного человека.

Хотя моё обаяние заключается в моей открытости, остроумии и способности быстро реагировать, пока все остальные ещё думают, я быстро научилась прикусывать язык и ничего не говорить. Это означало, что я в одиночку боролась с бурным морем впечатлений и сильных чувств, которые регулярно наводняли мой разум. Те из нас, у кого нейроотличный мозг, постепенно учатся сдерживать свои слова не потому, что мы этого хотим, а потому, что этого требует мир. Где-то в средней школе маленькая девочка, которая укрепляла свою самооценку, притворяясь, что играет с Барби, с карандашами, пластилином и палочками от эскимо, превратилась в человека, который всем нравится и старается помочь другим почувствовать, что их любят такими, какие они есть.

Когда я впервые заговорила со своим многолетним психотерапевтом о возможности того, что у меня может быть аутизм, она поспешила отмахнуться от моих доводов и сказала, что это просто моя тревожность. Я не согласилась и обратилась за вторым мнением к специалисту по диагностике, не входящему в круг моих знакомых профессионалов.

«Мы с тобой оба знаем, на что смотрим, — сказала она. — У тебя аутизм».

Слова, которые я ожидала от неё услышать, обрушились на меня неожиданно, как удар молнии. Моя неразрешённая травма пылала в комнате между нами, и всё же часть моего сердца испытала сладостное облегчение. Вот оно: облегчение-горевание.

Облегчение-горевание — это дуэт эмоций, который обычно возникает после постановки диагноза «аутизм» у взрослого человека. Палка о двух концах — осознание того, что ваши сильные стороны и проблемы связаны с уникальным и часто неправильно понимаемым типом нервной системы. Облегчение приходит от осознания причины многолетней борьбы и недопонимания, а также от надежды на лечение. Горе и боль, вызванные годами истощения и травм, которые оставались незамеченными, непризнанными и неправильно понятыми.

Нейроразнообразие в терапии пар

Кевин и Лора уже ждут в онлайн кабинете, когда я начинаю сеанс. Хотя с момента постановки диагноза прошло два года, сложные чувства, связанные с различиями в их мозге, остаются важной темой нашей работы.

Как и у многих моих пар, их первые отношения были напряжёнными. Кевин был харизматичным, успешным, красивым, отличным в постели и «подстраивался под Лору» так, как не удавалось ни одному из её предыдущих партнёров. Лора сразу же увлеклась им. Она была второй девушкой Кевина, и он очень серьёзно относился к их отношениям. Кевин использовал электронную таблицу, чтобы отслеживать детали о Лоре, которые он хотел запомнить. Он планировал свидания и поездки, которые бы ей понравились. Оба были гурманами, заядлыми бегунами и любили ходить на концерты. «Это было похоже на сон», — с тоской вспоминала Лора.

Но что-то в Кевине изменилось, когда они стали жить вместе. «Он стал бесчувственным, отстранённым и не появлялся дома», — как выразилась Лора. Она считала, что Кевин предпочитает свои хобби ей. Они перестали бегать вместе и ходить на концерты. Он потерял интерес к сексу и, казалось, раздражался, когда она проявляла нежность или хотела поговорить. Всякий раз, когда она спрашивала его, как улучшить их эмоциональную связь, он отвечал: «Что это вообще значит?» Он уже чувствовал связь с Лорой и не видел необходимости что-то менять, в то время как Лора изо всех сил старалась быть ближе к нему и прямо говорить о своих потребностях, потому что «разве он не должен просто знать?»

Сегодня, когда они появляются на экране, первое, что я замечаю, — это футболка Кевина с надписью «Synonym Rolls, just like grandpa used to make». Я одобрительно хихикаю.

«Привет, Кевин. Привет, Лора, — начинаю я. «Надеюсь, эта гроза не доставит нам сегодня хлопот. Хватит этого дождя».

Хотя я знаю, что банальные разговоры о погоде часто плохо воспринимаются моими клиентами-аутистами, мой встревоженный мозг иногда по умолчанию маскируется нейротипичными сценариями. Кевин не против. Он насмешливо балует меня каким-то натянутым подтруниванием. “Да, да, зимой холодно, летом жарко, а под дождем сыро. Можем ли мы перейти к делу? Спойлер: она снова на меня разозлилась ”.

Кевин здесь, чтобы получить результаты.

Лора встречается со мной взглядом, и я чувствую, как она смущается. Она предпочла бы более мягкое и оптимистичное начало сеанса и иногда извиняется за резкость Кевина. Она старается сделать так, чтобы людям было комфортно, хотя и понимает, что здесь я не нуждаюсь в этом.

«Конечно, Кевин, давай сразу к делу», — отвечаю я. Его прямолинейность меня не смущает.

«Я попробовал сделать так, как ты сказала, и спросил, как у неё прошёл день. Ты сказала, что я должен спрашивать о её чувствах, верно? Она сказала, что у неё всё «хорошо». «Хорошо» — это чувство. Так что я подумал, что всё сделал правильно, и вернулся к своей видеоигре. Но она села рядом со мной, скрестив руки на груди, и просто смотрела на меня так, будто я должен знать, что это значит. Поэтому я спросил её: «Ты злишься?» Она ответила «нет», и я сказал ей, чтобы она посмотрела на свое лицо.

«Как это произошло?» —  спрашиваю я.

«Хуже, чем я ожидал».

«Лора, он правильно тебя понял? Ты была в ярости в тот момент?»

В своей голове я слышу глубокий, раскатистый голос за кадром: «Лора действительно была в ярости». Я оставляю это при себе.

«Нет, мне просто было очень грустно», — говорит Лора, прерывая мой мысленный фильм. «Я хотела рассказать о своём дне — я не думаю, что много прошу. Но потом он говорит всякие грубости. У Кевина нет чувств, а когда они есть у меня, я становлюсь монстром. Как будто я неправа, потому что хочу, чтобы ему было не всё равно на мой день. Так что да. После его грубого комментария я разозлился ”.

Я сдерживаю желание объяснить, что люди с аутизмом могут выглядеть так, будто у них нет чувств, хотя на самом деле всё наоборот. Мы дойдём до этого, но не сейчас.

«Сначала ты злишься, потом плачешь», — отвечает Кевин. Его мозг, ищущий закономерности, знает эту манеру Лоры. «Она всегда злится, если я что-то не делаю, как она хочет. Она пытается манипулировать мной, чтобы сказать, что проблема во мне! Если бы она просто перестала заставлять меня гадать, чего она хочет, у нас всё было бы хорошо».

Лора отводит взгляд. Она плачет. Её слёзы говорят о растерянности, и это трогает меня до глубины души. Она описывает Кевина как «пришельца с другой планеты», но хочет понять его. Она сказала, что знает, что он хороший человек, в отличие от её отсутствующего отца. Когда дело касается её чувств, он может казаться эгоистичным и холодным, но в тоже время он самый заботливый партнёр, который у неё когда-либо был, когда дело касается выражения его любви через действия. Хотя Кевин прав насчёт их сценария эмоционального отдаления — сначала гнев, затем слёзы, — он ошибается насчёт того, что Лора манипулирует им. Она годами пыталась изменить их конфликт с помощью терапии и теряет надежду.

Подход к отношениям, ориентированный на аутизм

Моя клиентская база — это современное качественное исследование аутизма, о существовании которого мы не подозревали во времена нашей учёбы в аспирантуре. Мои клиенты не похожи ни на одного персонажа из «Любви на спектре». Они похожи на вашего бухгалтера, вашего юриста, учительницу танцев вашей дочери, вашего профессора, вашего психотерапевта, вашего IT-специалиста и владельца местного бизнеса. Им от 18 до 78 лет, и среди них есть представители всех демографических групп.

В среднем мои нейроотличные пары до того, как нашли меня в базе данных сертифицированных специалистов по нейроотличным парам, побывали у шести или семи других профессионалов. Доброжелательные, опытные терапевты неправильно понимали их, ставили им неверные диагнозы и назначали неподходящие лекарства. Но даже самые замечательные терапевты, как правило, упускают из виду один ключ к успешной терапии пар с нейроотличными особенностями: современное обучение работе с нейроотличным мозгом.

Нейроразнообразный подход к заботе о людях с аутизмом делает акцент на психообразовании, посвящённом ключевым чертам аутизма в контексте отношений. Эта концепция учит тому, как можно определять и переопределять отношения, учитывает сенсорную чувствительность, способствует предсказуемости, выходит за рамки свиданий и является панацеей от всех проблем в отношениях. Нейроотличающиеся пары, которые счастливы, по-видимому, постоянно переосмысливают свои отношения, уделяя особое внимание общим интересам. Учитывая, что они часто характеризуют отношения иначе, чем нейротипичные партнёры, им могут потребоваться более конкретные формы общения, разрешения конфликтов и восстановления отношений, чем «я-высказывания» и сценарии рефлексивного слушания.

Кроме того, сексуальность, а также нормативность отношений и секса здесь отличаются. Например, секс может полностью отсутствовать во многих здоровых партнёрских отношениях с нейроотличиями. Верно и обратное: многие партнёры с нейроотличиями могут быть крайне заинтересованы в «типичных» сексуальных отношениях. Здесь отсутствует золотая середина, серая зона, центр кривой нормального распределения, которую мы видим у нейротипичных людей. Многие факторы нейроотличия часто находятся в крайних значениях.

Парам с нейроотличиями требуются вмешательства, которые могут бросить вызов основным принципам традиционной терапии пар. Например, основные принципы когнитивно-поведенческой терапии должны быть оставлены в кабинете психотерапевта. Большинство клиентов с аутизмом не придерживаются потока иррациональных убеждений. Вместо этого на их мышление влияет целый ряд реальных социальных травм и особенности нервной системы.

Мой клиент Ксандер, 27-летний творческий человек, испытывает высокую тревогу перед крупными социальными мероприятиями. Его партнёрша Мо ненавидит его за то, что он может быть «антисоциальным». Когнитивно-поведенческий подход предполагает выяснение того, не беспокоится ли Ксандер иррационально обо всех «что, если», которые могут произойти на рабочей вечеринке Мо. Подход, ориентированный на аутизм, вместо этого сосредоточился бы на пугающих реалиях, с которыми многие люди с аутизмом действительно сталкиваются в социальных взаимодействиях.

История Ксандера, когда он «говорил не то, что нужно» в обществе, часто приводила к публичному стыду. Его подавляющая тревога из-за необходимости разговаривать с новыми людьми в группах вызывает у него ступор, из-за чего он чувствует себя подавленным и неспособным общаться. Люди всегда шутили, что он «немногословен», но это его сильно смущает. Его потребность в предсказуемости усиливается во время общественных мероприятий. Он боится, что ему не с кем будет поговорить, или что он не узнает людей, которые помнят его по предыдущим мероприятиям. Ксандер с трудом находит еду, которую может есть, учитывая его аллергию на глютен, сою и молочные продукты. Когда мероприятие длится два часа, а не один, он быстро устаёт и чувствует себя подавленным. Его опасения реальны и обоснованны для «потерянного поколения» взрослых с аутизмом, которые выросли без поддержки.

Дело не в том, что Ксандер не ходит на вечеринки и не выглядит там обаятельным и общительным, а в том, что он предпочёл бы этого не делать. Его уровень энергии резко падает на следующей рабочей неделе после вечеринки, что не понимает Мо. Что может быть сложного в общении с людьми — удивляется Мо — особенно если Ксандер способен на это? Когнитивно-поведенческая терапия и традиционные подходы к терапии пар, как правило, не видят маскировку и то, сколько времени может потребоваться нейроотличному мозгу, чтобы восстановиться после неё. Они не справляются с удовлетворением сенсорных потребностей и адаптацией, которых не хватает на большинстве общественных мероприятий.

Что ты при этом чувствуешь?

Ещё одна нейроотличительная особенность, которую упускают из виду в нейротипичных методах терапии, заключается в том, что многие люди с аутизмом в первую очередь действуют, используя свой «мыслящий мозг». Они могут никогда не испытывать внутреннего диалога или осознания того, что они чувствуют в данный момент. Разобраться в эмоциях зачастую можно только на отдельном, чётко определённом этапе.

«Я не знаю, что чувствую, когда ссорюсь со своим парнером», — сказал мой клиент Марк, 35-летний веб-дизайнер. «Я знаю, что мне некомфортно, но если вы хотите, чтобы я по-настоящему понял свои чувства, мне нужен психотерапевт, «спектр чувств и эмоций» и время, чтобы избавиться от аморфной массы неприятных ощущений в моём теле». Марку нужна конкретная помощь и время, чтобы проанализировать, определить и понять свои эмоции.

У других клиентов — например, у Дре, 31-летнего графического дизайнера, — другая проблема. Он постоянно испытывает чувства, от которых не может избавиться. «Я чувствую всё: своё беспокойство, смущение партнёра. Я остро ощущаю скуку людей. Я чувствую их раздражение и злость, но никак не могу понять, что я сделал не так».

Луна, 40-летняя художница по текстилю, — взрослый человек с аутизмом, которая испытывает тревогу и панику из-за разговоров с другими людьми. Она беспокоится, что её партнёр внезапно бросит её из-за того, что ей трудно проявлять привязанность и общаться на интимном уровне. Её тревога затрагивает все аспекты её личной, профессиональной и семейной жизни. Луна мечтает о жизни, в которой она будет меньше «витать в облаках» и больше присутствовать в настоящем. Терапия, ориентированная на аутизм, помогла бы ей справиться с этими страхами и перенаправить свой занятой мозг на другие, более здоровые занятия, на которых она могла бы сосредоточиться. Ей нравится, когда ей напоминают, что без позитивного фокуса её тревожные мысли будут занимать её. Это особенность, а не недостаток её мозга, который предпочитает «состояние потока», но довольствуется тревожными сценариями конца света.

Как психотерапевты, которые помогают людям с аутизмом, мы должны смириться с простым фактом: мы никогда не решим их проблемы с помощью аккуратного бантика, состоящего из большого количества практик осознанности и тренинга эффективного общения. Но мы можем использовать то, что знаем об этом типе личности, чтобы помочь им принять свои особенности и дать им навыки, необходимые для построения новых отношений. Иногда уникальность наших клиентов — это именно то, на чём нам нужно сосредоточиться, чтобы помочь им стать лучше.

В 44 года я смирилась со своим диагнозом аутизм и СДВГ и чувствую себя в безопасности, разоблачая себя в своем профессиональном сообществе. Постдиагностическое облегчение-горевание завладело мной в течение первого года, когда я не могла даже представить себе что, когда-то я расскажу об этом кому-нибудь, кроме своего мужа. Моя большая семья, как и многие другие семьи в мире, пребывает в блаженном неведении о мире невидимых недостатков.

Они знают меня как маску, которую я надеваю на публике, и я знаю, что аутизм — это генетическая особенность, объединяющая нас в «однородную» семью, которая приносит нам как величие, так и трудности. Если им когда-нибудь станет интересно, кто я такая, я готова рассказать им о себе больше, но я не делюсь этой информацией по своей инициативе. Тяжесть необходимости продемонстрировать свою работу и «доказать ее» взрослым, которые во многом все еще находятся под влиянием травмы поколения, связанной с недиагностированным нейроотличием, слишком велика, чтобы брать ее на себя за обеденным столом в День благодарения.

Мой нынешний психотерапевт понимает это решение. С ней я могу раскрываться без стыда. Она понимает, что мой мозг создаёт хаос, который я не всегда могу распутать в одиночку. Несмотря на все мои годы работы психотерапевтом пар, ссора с мужем может казаться экзистенциальной и угрожающей светлому будущему, которое, как знает мой «мыслящий мозг», у нас с ним есть. Мой психотерапевт напоминает мне, что мудрость и опыт, которые я привношу в сеансы с клиентами, — это результат уравновешенной нервной системы, которую легко поддерживать в удобном кресле психотерапевта, но не так просто поддерживать во время ночного семейного скандала.

Она никогда не заставляет меня чувствовать себя неполноценной из-за того, насколько я могу быть слепа к собственным трудностям в принятии решений. Она мягко даёт мне понять, что не все хотят слушать выступление TED в 5:30 утра или способны проанализировать все аспекты конфликта перед работой, когда нужно собрать детям обеды.

Я передаю опыт своего психотерапевта людям, с которыми работаю. Оказывается, что поздно диагностированный, очень тревожный, одержимый темой аутизма, разведённый и снова вступивший в брак несовершенный родитель и «достигатор» может предложить своим клиентам много принятия и настоящей жизни без масок.

Кевин и Лора, кажется, согласны. По крайней мере, два раза в месяц, когда наши занятия заканчиваются, я с тревогой бормочу что-то в ответ на их прощание и поспешно отключаюсь. Моё «аутичное прощание» — это случайное, уязвимое напоминание о том, что я тоже работаю над собой, как и они.

 

Источник: Psychotherapy Network, №2 – 2025

Подписывайтесь на мой Telegram-канал «Вишнякова о психологии и жизни»